ЛичностиЛермонтовПушкинДельвигФетБатюшковБлокЧеховГончаровТургенев
Разделы сайта:

Александр Блок - Критика и публицистика - В. Н. Орлов. Гамаюн. Жизнь Александра Блока - Часть вторая - Буря и тревога - ...характер образуется в борьбе. Гете - Глава шестая - Неразбериха



1
Мы расстались с Андреем Белым в июне 1905 года, когда, распаленный гневом и обидой, он покинул Шахматово в уверенности, что "прошлое -- без возврата".
Но тут-то как раз и началась утомительная и бесконечная, тянувшаяся целых три года неразбериха, принесшая много тревог и настоящего горя втянутым в нее людям.
В ясно обозначившиеся недоразумения идейного порядка замешалось личное. Жизнь -- реальная, требовательная и всегда неожиданная жизнь ворвалась в выдуманный мир фантазий и химер и жестоко отомстила за пренебрежение к ней.
В сущности, все обернулось проще простого: Андрей Белый бурно влюбился в Любовь Дмитриевну и тем самым окончательно запутал отношения.
В дальнейшем личный конфликт так тесно переплелся с идейно-литературным расхождением, что подчас невозможно установить границу между тем и другим. Все оказалось подернутым одним маревом. В неразберихе были повинны все -- и Блок, постоянно уходивший от внятного объяснения, и Любовь Дмитриевна, так и не сумевшая принять сколько-нибудь твердого решения, но больше всех, бесспорно, Андрей Белый, который довел себя в течение этих трех тяжелых лет до состояния патологического и сумел заразить своей истерикой окружающих.
Он был действительно большим писателем, яркой, щедро одаренной личностью с чертами гениальности. "Он такой же, как всегда: гениальный, странный", -- записывает Блок уже в 1920 году, в последний раз встретившись с Белым после долгих лет пламенной дружбы, ожесточенной вражды, далековатой приязни.
Да, неизгладимая печать "странности" лежала и на личности этого человека, и на всем, чем он жил и что делал. Что-то судорожное было как в его беспрестанных идейных и художественных метаниях, так и в его обыденных поступках. Один из людей, близко знавших Белого, удачно назвал его существом, "обменявшим корни на крылья".
Он не только не умел, но и не хотел научиться жить. Зато с изощренным искусством умел осложнять не только свою жизнь, но и тех, с кем находился в соприкосновении. Биография Белого -- это бесконечная цепь бурных ссор, непрочных примирений и окончательных разрывов с людьми, которые были искренне ему преданы.
В перипетиях истерической "дружбы-вражды" с Блоком это свойство Белого проступило, пожалуй, наиболее отчетливо. Именно в реальном, в жизненном особенно ясно сказалось глубокое различие их натур и характеров. Если Блок убежденно и безнадежно (как вскоре он понял) пытался реально воплотить свое мистическое чувство, осуществить его как дело жизни, то Белый всему, что составляло содержание его человеческого существа, всем своим чаяниям и надеждам искал прежде всего головное, теоретическое обоснование и все больше погружался в невылазную метафизику. Менял корни на крылья.
... Началось все в том же июне 1905 года. Оказывается, уезжая из Шахматова, Андрей Белый успел объясниться в любви -- передал молодой хозяйке (через Сергея Соловьева) записку с признанием. Любовь Дмитриевна, не придавая этому серьезного значения, но поддавшись невинному женскому тщеславию, рассказала о забавном происшествии Александре Андреевне, а может быть, и Блоку.
Получилось так, что в любовную историю, которая вскоре приобрела характер остродраматический, оказались посвященными разные люди, причем даже не самые близкие.
Мать Блока принимала деятельное участие в том смутном и тягостном, что происходило в дальнейшем, и внесла свою, немалую, долю нервозности. Тут же суматошилась недалекая, но амбициозная тетушка Марья Андреевна с ее ущемленным самолюбием обиженной жизнью старой девы. Многие страницы ее дневника посвящены обсуждению и осуждению героев драмы.
Впрочем, хорошо, что дневник этот дошел до нас, так же как и поденные записи Евгения Павловича Иванова, который позже, в разгар романа, стал конфидентом Любови Дмитриевны и стенографически точно записал все, что она ему поведала. Хорошо -- потому что впоследствии и Андрей Белый, и Любовь Дмщриевна рассказывали о том, что произошло между ними, каждый по-своему, все еще сводя друг с другом запоздалые счеты. Поэтому не приходится брать на веру все, что они говорили. А документальные записи людей, бывших свидетелями происходившего, позволяют восстановить действительную картину неразберихи.
В течение трех лет Андрей Белый попеременно то разрывает с Блоками, то мирится с ними. Он забрасывает их, каждого в отдельности, сумбурными, красноречиво-бессодержательными письмами -- клянется в любви и дружбе, упрекает, кается, требует сочувствия, унижается, обвиняет, угрожает самоубийством. Читать эти письма тягостно. Но они по-своему значительны -- как психологический документ, характерный не только для данного человека, но и для данного времени.
Любовь Дмитриевну, конечно, тешило сознание того, что в ее власти "спасти" или "погубить" бурно влюбившегося поэта, которого все вокруг считали личностью выдающейся. Смущавшее Любу обожествление ее в духе московских и шахматовских мистических радений вдруг приобрело конкретно-житейский и, главное, понятный смысл: ее просто полюбили -- не как Прекрасную Даму, а как молодую, привлекательную женщину. Само собой понятно, это не могло не польстить ее самолюбию -- и она дала волю кокетству.
Но на первых порах и речи не было ни о каких радикальных переменах. Во всех случаях, когда между Блоком и Белым возникали глухие недоразумения или нечто похожее на трения, Люба неизменно и твердо брала сторону мужа.
Так было, например, в октябре 1905 года, когда Блок послал Белому "пук" новых своих стихотворений с просьбой показать их и Сергею Соловьеву.
В сопроводительном письме сказано: "Ты знаешь, что со мной летом произошло что-то страшно важное. Я изменился, но радуюсь этому... Куда-то совсем ушли Мережковские, и я перестал знать их, а они совершенно отвергли меня. Я больше не люблю города или деревни, а захлопнул заслонку своей души. Надеюсь, что она в закрытом помещении хорошо приготовится к будущему".
И стихи и письмо прозвучали вызовом. Белый так и понял -- и вызов принял. На этот раз он не выдержал и, как всегда, с бесконечными оговорками и околичностями, но выплеснул все, что накопилось у него на душе со времени летней шахматовской встречи
В ответном письме он задает Блоку прямые вопросы: как совместить его призыв к Прекрасной Даме с новыми его темами, как согласуются "долг" теурга с "просто" бытием, о каком будущем он ведет речь -- об "общественном обновлении России" или о "мистическом будущем", во имя которого они с Сергеем Соловьевым "умирают", "истекают кровью", подвергаются гонениям и т.д. В крайне раздраженном тоне Белый обвинил Блока в том, что, молчаливо соглашаясь с друзьями, он не только ввел их в заблуждение, но, покуда они обливались кровью, "кейфовал за чашкой чая" и даже "эстетически наслаждался чужими страданьями". Кончалось письмо патетически: "...я говорю Тебе, как облеченный ответственностью за чистоту одной Тайны, которую Ты предаешь или собираешься предать. Я Тебя предостерегаю -- куда Ты идешь? Опомнись! Или брось, забудь -- Тайну. Нельзя быть одновременно и с богом и с чертом".
Наконец-то в запутавшиеся отношения и в тягостную недоговоренность была внесена ясность. Но Блок, на свою беду, как и раньше, все еще не решался поставить точку. Письмо Белого, конечно, его задело, но ответил он в примирительном духе.
"Твое письмо такое, какого я ждал". Да, он повинен в "витиеватых нагромождениях", которыми уснащал свои письма и которые могли ввести в заблуждение. Они всегда были ему не по душе ("противны"), и тем не менее он "их продолжал аккуратно писать до последнего письма". А сейчас он подводит черту под своим прошлым: "...просто беспутную и прекрасную вел жизнь, которую теперь вести перестал (и не хочу, и не нужно совсем), а перестав, и понимать многого не могу. Отчего Ты думаешь, что я мистик? Я не мистик, а всегда был хулиганом, я думаю. Для меня и место-то, может быть, совсем не с Тобой, Провидцем и знающим пути, а с Горьким, который ничего не знает, или с декадентами, которые тоже ничего не знают".
Как характерны для тогдашнего Блока эти покаянные (хотя и не без иронического оттенка) ноты! Далее следуют слова, которые только и мог сказать автор "Балаганчика": "Милый Боря. Если хочешь меня вычеркнуть -- вычеркни В этом пункте я маревом оправданий не занавешусь. Может быть, меня давно надо вычеркнуть. Часто развертывается во мне огромный нуль. Но что мне делать, если бывает весело? Я далек от всяких ломаний, и, представь себе, я до сих пор думаю, что я чист, если и не целомудрен и кощунствен". В заключение Блок заметил, что таких слов, которые сказал ему Белый, он никому, кроме него, не позволит.
Если Блок ответил на анафему Белого "смиренным письмом", как выразилась бывшая в курсе дела тетушка Марья Андреевна, то две женщины, как соперничающие ангелы, стоявшие за его плечами, -- Александра Андреевна и Любовь Дмитриевна, -- были возмущены донельзя: ох уж эти "блоковцы", "пышнословы, болтуны, клоуны"... Люба написала Белому, что она оскорблена за Сашу.
Белый, с его всегдашней уклончивостью и глухотой к чужим речам, и на этот раз не захотел вникнуть в признания и разъяснения Блока и счел наиболее удобным свести дело к простому недопониманию друг друга: "Значит, было у нас недоразумение".
Но в письмах к Любови Дмитриевне он рвал и метал. Им целиком завладело желание увести ее от Блока. В своих инвективах и иеремиадах он не жалеет ни слов, ни красок. Всюду ему мерещится кровь и какой-то "алый гроб", и он умоляет Любу "спасти Россию и его". На разумную (пока еще) дочь Менделеева такие страсти должного впечатления не производят. Она отвечает, что отступается от Белого, пока он не откажется от "лжи, которая в письме его к Сашуре", и чтобы он помнил, что "она всегда с Сашурой".
Белый предпринимает новый неожиданный маневр: только теперь, когда Люба написала, что всегда будет с Блоком, он понял, что в любви его не было "ни религии, ни мистики" -- и потому он порывает с нею навсегда.
Это становится известным всем, кто посвящен в историю. "У Али был по этому случаю сердечный припадок, Сашура в отчаянии, а Люба все приняла спокойно", -- записывает аккуратный летописец Марья Андреевна. Почему припадок, почему отчаянье? Потому что возникает опасение: а вдруг Боря "сойдет с ума или убьется?". Конечно, это будет трагично, но, с другой стороны, "нельзя же ради этого позволять ему поносить Сашуру, и не может же Люба ради культа блоковцев это терпеть?". Заметим, что в семье речь идет все еще о "культе блоковцев", а не о вульгарном уводе жены от живого мужа.
А Белый, хотя и объявил о разрыве отношений, успокоиться не может. В знак разрыва он возвращает Любе по почте некогда подаренные ею и давно высохшие лилии, обвив их черным крепом. Она безжалостно сжигает их в печке.
Постепенно Белый приходит в состояние крайней взвинченности. Люба снится ему еженощно -- златоволосая, статная, в черном, тесно обтягивающем платье.
Писать нельзя: в России почтово-телеграфная забастовка. Белый срывается с места и 1 декабря является в Петербург.
Из маленькой гостиницы на углу Караванной и Невского он пишет Блоку своим небрежным, косо летящим почерком, громадными буквами; "Хочу просто обнять и зацеловать Тебя. Люблю Тебя, милый". Далее следует трижды подчеркнутое "но": "Но пока не увижу Тебя вне Твоего дома, не могу быть у Тебя, не могу Тебя видеть". То есть не может встретиться ни с Любовью Дмитриевной, ни с Александрой Андреевной, которой он тоже писал безумные и скандалезные письма. Встречу с Блоком назначает на нейтральной территории -- в ресторане Палкина. И тут же, вопреки только что сказанному, передает "глубокий привет Александре Андреевне" и как бы вскользь добавляет: "Если бы Любовь Дмитриевна ничего не имела против меня, мне было бы радостно и ее видеть".
Встреча состоялась в тот же день, вечером. Белый сильно нервничал, поджидая в большом, переполненном зале Палкина. На эстраде, подтанцовывая, голосили под мандолины усатые неаполитанцы в кроваво-красных одеяниях. Блоки пришли вдвоем.
Произошло объяснение и закончилось очередным примирением. Белый, как всегда, сделал выводы, идущие дальше того, что произошло: ласковое, примирительное поведение Блока он истолковал так: "Боря, я -- устранился", хотя об интимной стороне отношений разговора не было. И все же он пребывал в душевном смятении: с одной стороны, испытывал к Блоку "благодарность", которую выражал в формах экзальтированных; с другой -- мучился сомнением: правильно ли он понял Блока?
"Атмосфера расчистилась", -- писал Белый впоследствии, но установившиеся отношения "напоминали сношения иностранных держав". Кроме того, "мы решили: С.М.Соловьев не войдет в наше "мы"... А.А. и Л.Д. подчеркнули: они не приемлют его".
Белый в этот приезд часто общался с Блоком. Оба они не скупятся на дружеские заверения, но делают это как бы автоматически. По существу же ничего похожего на прежнее уже не было. Как-то Блок прочитал Белому черновой набросок "Ночной Фиалки", и, конечно, тот не мог не понять, в кого метят жесткие строчки:
...что же приятней на свете,
Чем утрата лучших друзей.
Покрутившись в Петербурге, Белый уехал обратно -- с тем, однако, чтобы вскоре вернуться и уже прочно, может быть, навсегда обосноваться в Петербурге. Московские "аргонавты", во всяком случае, устроили ему проводы, как будто он расставался с ними насовсем.
В середине февраля Белый опять в Петербуге, в тех же номерах на Караванной. В первый же день Любови Дмитриевне был послан громадный куст великолепной гортензии. С Блоком он встретился "холодно и неловко". И замкнулся: "Не так меня встретили, не на это я бросил Москву". Именно в этот приезд он узнал "Балаганчик", в котором "все бросилось издевательством, вызовом", -- и он "поднял перчатку".
"Балаганчик" был воспринят Белым и его друзьями не только как измена и кощунство, но и как личное оскорбление. (Сергей Соловьев даже узнал себя в одном из карикатурных мистиков, выведенных Блоком на сцену.) Они пытались сотворить миф своей жизни сообща с Блоком и Любовью Дмитриевной, -- "и что же случилось, -- писал Белый впоследствии, -- огромное дело -- комедия, "инспиратриса", которую мы так чтили, -- комедиантка; теург -- написал "балаганчик", а мы -- осмеяны: "мистики" балаганчика!.."
Догадки соловьевцев были основательны. Живая, реальная жизнь, действительно, сквозит в условно-марионеточном мире "Балаганчика". Мы узнаем ситуацию, в которой очутились Блок, Белый и Любовь Дмитриевна, в сюжете пьесы, в треугольнике: Пьеро -- Арлекин -- Коломбина. Достойно внимания, что Е.П.Иванов в марте 1906 года внес в свой дневник слова Любови Дмитриевны: "Саша заметил, к чему идет дело, все изобразил в "Балаганчике"".
Пьеро -- простой человек, которого зовет голос вьюги, уходит от "мистиков обоего пола". Его невеста, Коломбина, говорит ему: "Я не оставлю тебя". Но тут появляется звенящий бубенцами Арлекин. Он берет Коломбину за руку и уводит с собой. "Автор" -- "по-дурацки", с точки зрения "здравого смысла", комментирует происходящее: дело идет о взаимной любви двух юных душ...", "им преграждает путь третье лицо...". Впрочем, Блок, разъясняя какому-то студенту "идею" "Балаганчика", заметил, что яркий и пошлый Арлекин одерживает над Коломбиной победу "лживую", "призрачную". Здесь -- бесспорно, намек на положение, в котором оказался Андрей Белый.
Далее идет грустный монолог покинутого Пьеро:
Ах, сетями ее он опутал
И, смеясь, звенел бубенцом!
Но, когда он ее закутал, --
Ах, подруга свалилась ничком!..
И мы пели на улице сонной.
"Ах, какая стряслась беда!"
А вверху -- над подругой картонной --
Высоко зеленела звезда...
Он шептал мне. "Брат мой, мы вместе,
Неразлучны на мною дней..
Погрустим с тобой о невесте,
О картонной невесте твоей!"
Это жестокие стихи. Здесь не только насмешки над прошлым, но и признание собственной душевной катастрофы: если для "мистиков обоего пола" Вечная Дева неожиданно оказалась подругой "простого человека" Пьеро, то для самого незадачливого Пьеро она обернулась "картонной невестой". А мы уже знаем, что имел в виду Блок под понятием "картонный".
Заметим, что здесь иронически обыграно самое слово брат, которым так щедро обменивались Блок и Белый. В том же январе 1906 года Блоком было написано обращенное к Белому стихотворение "Милый брат! Завечерело...", в котором упоминается и общая их "сестра". Оно оказалось последним дружественным жестом Блока (в стихах). Написанный через десять дней "Балаганчик" поставил крест на теме "братства".
И здесь в неразберихе начинается новая, решающая фаза.
Сейчас нам предстоит вторгнуться в область самого сокровенного. Такое вторжение всегда неделикатно. Но в данном случае сделать это необходимо: к этому вынуждает не праздное любопытство, а стремление разобраться в характерах и поступках людей, встреча которых обернулась для них трагедией. Этих людей давно уже нет на свете, их страсти и беды стали достоянием истории, и сейчас уже можно говорить о них в полный голос, без обиняков и умолчании. Но и без дешевой сенсационности и крикливости, а с тем человеческим уважением, к которому всегда обязывает чужая беда. Нелегкая, признаться, задача. И да простят нам тени давно ушедших...

2
Любовь Дмитриевна в набросках своих незаконченных воспоминаний говорит, что к весне 1906 года ее семейная жизнь "была уже совершенно расшатана" -- потому что с самого начала в нее легла "ложная основа".
Когда под знаком Гамлета и Офелии начался роман Блока и Любы Менделеевой, когда в "пустом фате" она разглядела поэта божьей милостью, когда на нее нахлынул поток его не знавшей ни меры, ни предела любви, когда перед нею приоткрылся таинственным и влекущий мир высоких идей Блока, она, будучи по природе человеком благоразумным и волевым, потеряла голову и волю. Она как бы стушевалась, ощутила себя на втором плане. Потом, на закате своей исковерканной жизни, она горько жалела, что "напрасно смирила и умалила свою мысль перед миром идей Блока, перед его методами и его подходом к жизни".
Сожаления, конечно, несостоятельные, потому что, не повстречав на своем пути Блока, она, вероятнее всего, прошла бы по обочине жизни, оставшись просто чьей-то незаметной спутницей или маленькой актрисой. Но и то правда, что ей выпала трудная доля.
Напрасно или не напрасно смирилась она на первых порах перед Блоком, но так было -- "и иначе быть не могло, конечно!".
Л. Д. Менделеева -- Александру Блоку (начало 1903 года): "Сегодня мне стало грустно от сознания, что "ты -- для славы, а я -- для тебя"... Но надо привыкнуть к этой мысли, понять, что иначе и не может быть... Ты, может быть, не захочешь согласиться с этим, но ведь и я-то, и твоя любовь, как и вся твоя жизнь, для искусства, чтобы творить, сказать свое "да", а я для тебя -- средство для достижения высшего смысла твоей жизни. Для меня же цель, смысл жизни, все -- ты".
Вот как девушка, имевшая достаточно высокое представление о своей особе, умалялась перед Блоком. Ей нужно было преодолеть немало сомнений, неуверенности, просто боязни, чтобы обрести веру в будущее. Постепенно сомнения отпадают, напротив -- растет убежденность в том, что она сумеет принести возлюбленному настоящее и прочное счастье.
В ту пору популярным произведением эстрадного репертуара были стихи Апухтина о безоглядно влюбленной женщине:
Она отдаст последний грош,
Чтоб быть твоей рабой, служанкой,
Иль верным псом твоим -- Дианкой,
Которую ласкаешь ты и бьешь!
Может быть, вспомнит, эти стихи (а может быть, и потому, что у Блока в Шахматове была любимая собака, которую тоже звали Днанкой), разумная Люба признается своему избраннику: "Я вся в твоей власти, приказывай, делай со мной, что хочешь.. Вот у меня теперь опять такое время, чго я усиленно чувстую себя твоей Дианкой; так хочется быть около тебя, быть кроткой и послушной, окружить тебя самой нежной любовью, тихой, незаметной, чтобы ты был невозмутимо счастлив всю жизнь".
Да, Люба Менделеева многого ждала от брака, и ожидания ее были просты и понятны. "Теперь еще тверже знаю, что будет счастье, бесконечное, на всю жизнь", -- уверенно пишет она Блоку накануне свадьбы.
И как же обманулась она в своих надеждах и ожиданиях!
Все, что накапливалось исподволь, обернулось для них обоих тяжкими бедами, привело к непоправимым последствиям.
Уже в разгар романа стала проступать "ложная основа" будущих отношений. "Нет ничего обыкновенного и не может быть" -- так определял Блок природу своего чувства. Люба же хотела и ждала как раз самого обыкновенного и пыталась повернуть все проще. Но сделать это ей не удалось.
Из набросков воспоминаний Любови Дмитриевны выясняется, что брак ее с самого начала оказался, говоря попросту, в значительной мере условным: со стороны Блока была лишь "короткая вспышка чувственного увлечения", которая "скоро, в первые же два месяца, погасла". Только осенью 1904 года, не без "злого умысла" Любови Дмитриевны, произошло наконец то, что должно было произойти, но к весне 1906 года "и это немногое прекратилось".
О таких вещах не принято говорить, тем более писать, но приходится -- потому что "ложная основа" имела глубокие последствия.
Тут время вернуться к тем глухим намекам, которые так странно прозвучали в невнятных дневниковых записях Блока, сделанных накануне женитьбы.
"Люблю Тебя страстно, звонко, восторженно, весело, без мысли, без сомнений, без дум", -- писал Блок невесте. На самом же деле были и думы и сомнения -- не в том смысле, что он сомневался в своем чувстве, но касавшиеся самой природы этого чувства.
Он так настойчиво твердил, что "ничего, кроме хорошего, не будет" и что Люба должна что-то "понять", что невольно создается впечатление, будто он старался убедить в этом прежде всего самого себя.
Ему, в самом деле, было о чем подумать.
Любовь его была громадной, необъятной, но вся ушла в духовность, в утонченный спиритуализм, в мечту о запредельном. Искренне, всей душой восставая во имя действительной жизни против всякого рода схем, абстракций и мертвых теорий, при всем своем презрении к "терминам", в решении, казалось бы, самого жизненного вопроса он не сумел полностью довериться своему чувству и оказался в плену чудовищного заблуждения, которое завело его в глушайшие дебри мистической схоластики. Проклятие декадентской (в широком, историческом смысле этого слова) раздвоенности преследовало его и в сфере самого личного, интимного.
Оказывается, он не сумел "изобрести форму", подходящую под "весьма сложный случай отношений", каким представлялось ему его чувство в свете соловьевской метафизики любви. "Продолжительная и глубокая вера" в возлюбленную как в "земное воплощение Вечной Женственности" входила в неразрешимое, как ему казалось, противоречие с простой человеческой влюбленностью в "розовую девушку".
А тут еще старались окружавшие Блока люди. Вот что, к примеру, писал ему накануне свадьбы все тот же неугомонный Сергей Соловьев: "Пускай бог благословит тебя и твою невесту, и пускай никто ничего не понимает, и пускай "люди встречают укором то, чего не поймут..." Из хорошего может выйти только хорошее. Не забудь, впрочем, что для свершения третьего подвига надобно совершить прежде второй. Не убив дракона похоти, не выведешь Евридику из Ада. Ты -- поэт, это первый залог бессмертия для твоей Евридики. Но, оставаясь на этом, ты будешь бесцельным (?) рабом, пока "дракон не канет в бездну". Итак, мой милый, дорогой Пигмалион, будь Персеем, и тогда уж Орфей овладеет Евридикой в вечности. Я, впрочем, уверен, что ты не примешь того, что есть только реализация, за цель. Не мне тебя учить, ты довольно надышался "горным воздухом"..."
Для того чтобы вникнуть в суть этой красноречивой белиберды, нужно припомнить стихотворение Владимира Соловьева "Три подвига", заключающее в сжатом виде его концепцию религиозно-нравственного преображения мира. Первый подвиг (Пигмалиона) -- проникновение за "грубую кору вещества", одухотворение косной материи; второй (Персея) -- уничтожение нравственного зла; третий (Орфея) -- победа над самой смертью.
Но в соловьевском стихотворении содержится и более узкий смысл, а именно: противопоставление дьявольскому "астартизму" -- христианского целомудрия и аскетизма. Путь к истинной -- "высшей", "вечной" и "святой" -- любви (завоевание Евридики) лежит только через истребление "дракона похоти":
У заповедного предела
Не мни, что подвиг совершен,
И от божественного тела
Не жди любви, Пигмалион!
Нужна ей новая победа:
Скала над бездною висит,
Зовет в смятеньи Андромеда
Тебя, Персей, тебя, Алкид!
Крылатый конь к пучине прянул,
И щит зеркальный вознесен,
И -- опрокинут -- в бездну канул
Себя увидевший дракон.
Соловьевская метафизика любви не исключала ее физической стороны, но предельно ограничивала ее роль и значение. "Внешнее соединение, -- писал Соловьев в трактате "Смысл любви", -- не имеет определенного отношения к любви. Оно бывает без любви, и любовь бывает без него. Оно необходимо для любви не как ее непременное условие и самостоятельная цель, а только как ее окончательная реализация. Если эта реализация ставится как цель сама по себе прежде идеального дела любви, она губит любовь". Обратим особое внимание на последнюю фразу: она многое объясняет в аргументации Блока.
Как видно, Владимир Соловьев принимал любовь "астартическую" как факт, но не допускал смешения ее с любовью "духовною". В предисловии к сборнику своих стихотворении (в значительной части любовного характера) он с особенной настойчивостью предостерегал, что "перенесение плотских, животно-человеческих отношений в область сверхчеловеческую есть величайшая мерзость и причина крайней гибели (потоп, Содом и Гоморра, "глубины сатанинские -- последних времен")". Совсем другое дело -- постижение через любовь вечной и неизменной сущности Души Мира -- "истинное почитание вечной женственности как действительно от века восприявшей силу божества, действительно вместившей полноту добра и истины, а через них нетленное сияние красоты".
Соловьевцы вслед за своим учителем подхватили платоновское представление о двуликости любви -- об Афродите небесной (Афродите Урании) и Афродите площадной (Афродите Пандемос). По Платону, Пандемос участвует в продолжении человеческого рода, а Урания бесплодна, зато питает человеческую фантазию и любомудрие, рождает художественные образы.
Глашатаем Урании казался соловьевцам Блок с его небесными видениями, рабом Пандемос они называли Брюсова с его погружением в грубую материальность и чувственность.
Апология духовного начала любви содержится в статье Андрея Белого (напечатанной в январе 1903 года в "Новом пути"), которую Блок тщательно законспектировал в дневнике и которая послужила одним из поводов к завязавшейся между ними переписке. Здесь доказывалось, что любовь аскетическая (Иоаннора) есть "высшая форма всякой любви", что чувственная любовь хотя и не исчезает в аскетизме, но чудесно преображается "в нечто иное, более тонкое".
Все это Блок вычитывал у Соловьева и выслушивал от соловьевцев.
С другой стороны (совсем с другой!), можно допустить известное влияние, оказанное на Блока еще одним человеком. Это Семен Викторович Панченко, композитор (писал, главным образом, церковную музыку), личность сложная, изломанная, по многим отзывам малоприятная. Им была безответно увлечена Мария Андреевна Бекетова, он был частым гостем в семье Кублицких.
Человек старшего поколения (родился в 1867 году), Панченко был весьма расположен к юному Блоку и переписывался с ним, приняв тон учительный (письма Блока утрачены, по-видимому, безвозвратно).
У Панченки была своя философия жизни. Он выработал анархистско-народническую утопию о "новом царстве", призывал "поклониться мужику", чтобы тот "простил", отвергал христианскую мораль и церковный брак, проповедовал "свободу путей", в семенном начале видел один вред: "В моем царстве все будет позволено, в моем царстве не будет семьи". Отличался "беспощадным отношением к женщинам" (в частности, очень не жаловал Любовь Дмитриевну) и был окружен юношами, что наводит на мысль о его специфических вкусах.
Так или иначе, люди, подобные Сергею Соловьеву, Андрею Белому, а может быть, и Панченке, внесли свой вклад в ту ложную, насквозь фальшивую концепцию брака, которую Блок безрассудно пытался внушить вовсе не искушенной по этой части Любе Менделеевой.
Он внушал, что близость их не должна быть сведена к "вульгарным формам". Они есть дьявольское извращение истинной любви и способны только нарушить гармонию установившихся "высших" отношений. А с другой стороны, убеждал ее, что "беззаконность и мятежность совсем не исчезают в браке, -- они вечно доступны, потому что мы, как птицы, свободны".
Вся штука была в том, что причастники Иоанновой "белой любви" оставляли за собою свободу действий: астартизм нельзя было вносить в область "сверхчеловеческую", но в области просто человеческой он допускался.
Вот как рассказывала Любовь Дмитриевна о первых днях и неделях своего замужества: "Я до идиотизма ничего не понимала в любовных делах. Тем более не могла я разобраться в сложной и не вполне простой любовной психологии такого необыденного мужа, как Саша. Он сейчас же принялся теоретизировать о том, что нам и не надо физической близости, что это "астартизм", "темное" и бог знает еще что. Когда я ему говорила о том, что я-то люблю весь этот еще неведомый мне мир, что я хочу его, -- опять теории: такие отношения не могут быть длительны, все равно он неизбежно уйдет от меня к другим. -- "А я?" -- "И ты также". Это меня приводило в отчаянье! Отвергнута, не будучи еще женой, на корню убита основная вера всякой полюбившей впервые девушки в незыблемость, единственность. Я рыдала в эти вечера с таким бурным отчаяньем, как уже не могла рыдать, когда все в самом деле произошло "как по-писаному"".
Получалось в высшей степени комфортабельно: с одной стороны, строгая, аскетическая духовность, с другой -- полная свобода изживать свои земные страсти на стороне, под знаком Афродиты площадной. Как тут не вспомнить ядовитое замечание Гете насчет мистического чувства любви у романтиков: нереальное отношение к женщине, вырождаясь в туманные эротические двусмыслицы, приводит в публичный дом.
Так вступала в свои нрава приманчивая, отравлявшая сладкими ядами декадентская вседозволенность -- тот переход от тяжелого к легкому, от недозволенного к дозволенному, о котором потом со всей прямотой беспощадного осуждения скажет Блок.
Она, эта вседозволенность, нанесла непоправимый урон и Блоку, и его жене, лишила их простого, прочного человеческого счастья, которое было им так доступно и о недостижимости которого они так сильно (каждый по-своему) тосковали.
На что, спрашивается, он надеялся? Что она проведет с ним всю жизнь "как сестра", предоставив ему "все права" и великодушно отказавшись от них для себя?
А ведь он так хотел "деятельной любви"! Сколько было веры, надежд, ожиданий, ворожбы, колдовства... А чем кончилось? Деятельная любовь не реализовалась, ее загубили метафизика и декадентский нигилизм. Под обломками сотворенного мифа оказались погребенными две человеческие жизни.
Как видим, вина Блока была велика. Но неизмеримо больше была цена, которую заплатил он за свою ошибку.
Женившись, Блок стал скучать со своей Любой.
Байрон как-то заметил: "Как вы думаете, если бы Лаура была женой Петрарки, стал бы он писать всю жизнь сонеты?" Не случайно же, как только Блок дописал свой громадный стихотворный молитвенник, образ Любы почти исчезает в его лирике, чтобы в дальнейшем возродиться уже в новом качестве -- в теме блаженного воспоминания, растревоженной совести и горького покаяния.
Хотел он того или нет, Блок сам толкнул свою Офелию на путь декадентской вседозволенности, и она очертя голову кинулась в омут.
Пройдет много трудных лет, и Блок, возненавидевший все, что шло от психологии декаданса, терзаясь раскаяньем, трезво оценит поступки Любови Дмитриевны как закономерный ответ на свои "бесчисленные преступления" и скажет об этом в пронзительных стихах:
Я не только не имею права,
Я тебя не в силах упрекнуть
За мучительный твой, за лукавый,
Многим женщинам сужденный путь...
Вернемся к началу этого мучительного пути.

3
"Брошена на произвол всякого, кто стал бы за мной упорно ухаживать" -- так рисует Любовь Дмитриевна положение, в котором оказалась она в начале 1906 года.
Тут-то и возник, уже в новой роли, Андрей Белый. Чем больше отдалялся он от Блока, тем теснее сближался с Любовью Дмитриевной. В сумбурной декламации о "братских отношениях" все настойчивее звучит призыв к решительным действиям: Люба должна уйти от Блока и связать жизнь с ним, с Белым.
Нужно сказать, Белый бил в самую точку: брак Блоков -- это "ложь", и тянется она лишь из боязни нарушить светские "приличия". Теперь Белый, в полном противоречии с тем, что проповедовал раньше, доказывал Любе, что полюбил и оценил ее не как персонаж мифа, но как живую прекрасную женщину.
Она заколебалась, Белому удалось вскружить ей голову. И она словно заново расцвела, дышала молодостью и свежестью. Крупная, статная, белокожая и румяная, в тициановском золоте тяжелых волос, гладко уложенных на уши, с плавными, неторопливыми движениями, она могла показаться кому русской красавицей, кому -- великаншей из скандинавских саг, а тому, кто смотрел на нее сквозь магический кристалл блоковских стихов, даже "нежной, тихой, светлой, обаятельной и таинственной", какой запечатлела ее чрезмерно благодарная память одной современницы. Оживленная, похорошевшая, она очень следила за собой, ходила в белом пушистом боа и в горностаевой шапочке.
Да и Андрей Белый был в ту пору хоть куда. Франтоватый, в картинной, широко разлетавшейся николаевской шипели с отцовского плеча, тонкий и стремительный, с печатью избранничества на челе, он смахивал на лицеиста минувших времен.
Совершенно синие фарфоровые глаза сияли, -- про эти глаза говорили, что об них можно зажигать папиросу.
Неистощимый говорун, свои многочасовые (!) монологи он каким-то образом ухитрялся сводить к Любови Дмитриевне: она-де единственная и неповторимая, совершенно особенная и необыкновенная, и смысл всего, что происходит с ним, -- в ее существовании.
Было от чего закружиться Любиной голове.
Мало знавший женщин и, более того, побаивавшийся их, но постоянно ввязывавшийся в сложные романы (чего стоила одна инфернальная история с Ниной Петровской!), Белый сумел представиться опытным Дон-Жуаиом.
Каждый день денщики Франца Феликсовича, посмеиваясь, вносили в гостиную корзины цветов для молодой барыни.
По вечерам Белый приходил, присаживался к роялю, наигрывал романсы Глинки -- "Уймитесь волнения страсти...", "Как сладко с тобою мне быть...". Импровизировал что-то свое, говоря многозначительно "Это -- моя тема..." Сидели обычно без Блока -- тот или уединялся в своей комнате с книгами (готовился к государственным экзаменам), или надолго уходил из дома.
Намеки, наводящие речи, в которых все "темно иль ничтожно", нежные взгляды, скользящие улыбки, атмосфера утонченного флирта -- и все под флером глубокомысленных рассуждений о тайном и несказанном.
Гуляли по Петербургу, заходили в Эрмитаж -- обсуждали краски Луки Кранаха, светотени Рембрандта, любовались танагрскими статуэтками. Глядели на закат с крутого мостика через Зимнюю канавку... Вспоминался старинный романс:
Глядя на луч пурпурного заката,
Стояли мы на берегу Невы...
Длинным путем, по бесконечным набережным, возвращались к обеду в Гренадерские казармы. К столу выходил молчаливый, замкнувшийся в себе Блок.
Белый с Любой мечтали о заграничном путешествии. Он готов был немедленно продать оставшееся от отца именье, -- это дало бы до тридцати тысяч -- деньги немалые. Можно было объехать весь свет, и еще осталось бы. Говорили об Италии, на Зимней канавке мерещились им каналы Венеции.
Как-то возвращались с вагнеровского "Парсифаля". Блок ехал в санях с матерью, Люба -- с Белым. На пустынной набережной, за домиком Петра Великого, она сдалась: "Да, люблю", "Да, уедем".
После этого и пошел кавардак -- жадные поцелуи, как только оставались вдвоем, клятвы и колебания, согласия и отказы. Однажды она даже поехала к нему. Уже были вынуты из волос гребни и шпильки. Но туг Белый допустил какую-то неловкость -- и вот уже волосы собраны, и она опрометью бежит вниз по лестнице.
Вот как рассказал об этом периоде Андрей Белый в поздних мемуарах (Любовь Дмитриевна фигурирует здесь и под своим именем, и под условным обозначением литерой Щ.): "Щ. призналась, что любит меня и... Блока; а через день: не любит -- меня и Блока; еще через день: она любит его, как сестра, а меня -- "по-земному"; а через день все -- наоборот; от эдакой сложности у меня ломается череп и перебалтываются мозги; наконец, Щ. любит меня одного; если она позднее скажет обратное, я должен бороться с ней ценой жизни (ее и моей); даю клятву ей, что я разрушу все препятствия между нами, иль -- уничтожу себя. С этим являюсь к Блоку: "Нам надо с тобой говорить"".
Тон рассказа, конечно, пристрастный, но в общем так оно и было.
Разговор состоялся, и, если верить Белому, Блок принял все спокойно и будто бы даже сказал, что "рад" происшедшему. Как вскоре же выяснилось, Белый на сей счет заблуждался, но такова уж была его неврастеническая натура: он всегда торопился с выводами, которые ему хотелось сделать.
Но правда и то, что Блок поначалу отнесся к событию довольно инертно, о чем впоследствии горько сожалел. Пять лет спустя он записал в дневнике: "Городецкий, не желая принимать никакого участия в отношении своей жены ко мне (как я когда-то сам не желал принимать участия в отношении своей жены к Бугаеву), сваливает всю ответственность на меня (как я когда-то на Бугаева, боже мой!)".
Итак, Любовь Дмитриевна и Белый решили уехать в Италию. Он бросается в Москву -- добывать деньги. Оттуда идут "ливни писем"
Атмосфера в Гренадерских казармах все больше сгущается. Александра Андреевна -- в страшной тревоге. Со своей способностью все усложнять и преувеличивать, она улавливает в оживившейся Любе нечто демоническое. Теперь, на ее взгляд, Люба напоминает уже не врубелевскую Царевну-Лебедь, но одну из малявинских пляшущих баб, только что увиденных на выставке мирискусников, -- именно ту, "страшную и грозовую", с окаменевшим лицом, что изображена справа, отдельно от других.
Евгений Павлович Иванов 11 марта записал сбивчивый рассказ Любови Дмитриевны: "Я Борю люблю и Сашу люблю, что мне делать, что мне делать? Если уйти с Б.Н., что станет Саша делать... Б.Н. я нужнее. Он без меня погибнуть может. С Б.Н. мы одно и то же думаем: наши души это две половинки, которые могут быть сложены. А с Сашей вот уже сколько времени идти вместе не могу". ("Они не одно любят. Ей он непонятен", -- замечает от себя Е.П. Иванов) "Я не могу поняь стихи, не могу многое понять, о чем он говорит, мне это чуждо. Я любила Сашу всегда с некоторым страхом. В нем детскость была родна, и в этом мы сблизились, но не было последнего сближения душ, понимания с полслова, половина души не сходилась с его половиной. Я не могла дать ему постоянного покоя, мира. Все, что давала ему, давала уют житейский, а он может быть вреден. Может, я убивала в нем его же творчество. Быть может, мы друг другу стали не нужны, а вредны друг другу... Провожали когда Борю на вокзале в феврале, все прояснилось, и стало весело на душе, и Саша повеселел. А последние дни, с 8-го, Саша вдруг затосковал и стал догадываться о реальной возможности ухода с Борей".
Знаменательные признания! Хотя и чувствуется, что Любовь Дмитриевна поет отчасти с чужого голоса, именно с голоса Бори, Андрея Белого.
Три дня спустя, 14 марта, она заверила Евгения Ивановича, что "точку над i поставила", а еще через несколько дней послала Белому письмо, "где твердо сказала, что все кончено между ними". На деле твердость обернулась очередным колебанием.
А "бедный Боря" ударился в истерику. Болтал с первым встречным о своей драме, жаловался на жестокость Любы и засыпал и ее, и Блока, и Александру Андреевну сумасбродными письмами. Нужно дать хотя бы некоторое представление об их содержании и стиле. Пересказывать невозможно, приходится цитировать.
Андрей Белый -- Александру Блоку (апрель 1906 года): "Ты знаешь мое отношение к Любе: что оно все пронизано несказанным. Что Люба для меня самая близкая из всех людей, сестра и друг. Что она понимает меня, что я в ней узнаю самого себя, преображенный и цельный. Я сам себя узнаю в Любе. Она мне нужна духом для того, чтобы я мог выбраться из тех пропастей, в которых -- гибель. Я всегда борюсь с химерами, но химеры обступили меня. И спасение мое воплотилось в Любу. Она держит в своей воле мою душу. Самую душу, ее смерть или спасение я отдал Любе, и теперь, когда еще не знаю, что она сделает с моей душой, я -- бездушен, мучаюсь и тревожусь. Люба нужна мне для путей несказанных, для полетов там, где "все новое". В "новом" и в "Тайне" я ее полюбил. И я всегда верю в возможность несказанных отношений к Любе. Я всегда готов быть ей только братом в пути по небу. Но я еще и влюблен в Любу. Безумно и совершенно. Но этим чувством я умею управлять... Саша, если Ты веришь в меня, если Ты знаешь, что я могу быть благороден, Тебе мне нечего объяснять, что бы Ты ни думал обо мне внешне, дурно и пошло. Ты -- не такой. Ты должен взглянуть на мои отношения к Любови Дмитриевне только с двух противоположных точек зрения, Или поверить в несказанность моего отношения к Любе; но тогда, тогда я должен, прежде чем ехать за границу, или определяться в ненужном и внешнем, теперь же видеться с Любой... Если же все мои отношения к Любе мерить внешним масштабом (Ты на это имеешь право), тогда придется отрицать всю несказанность моей близости к Любе, придется сказать: "Это только влюбленность". Но тогда мне становится невозможным опираться на несказанный критерий; тогда я скажу Тебе: "я не могу не видать Любу". Но я признаю Твое право взглянуть на все "слишком просто", налагать veto на мои отношения к Любе. Только, Саша, тогда начинается драма, которая должна кончиться смертью одного из нас. Стоя на первой, несказанной, точке зрения, я готов каждую минуту сойти на внешнюю точку зрения. Милый брат, знай это: если несказанное мое кажется Тебе оскорбительным, мой любимый, единственный брат, я на все готов! Смерти я не боюсь, a ищу..."
Блок на эту ахинею не ответил.
Он не только не отвечал на многие письма Белого, но иные из них даже не вскрывал, и они так и остались нераспечатанными до конца тридцатых годов, когда я, подготавливая к печати переписку этих так остро столкнувшихся людей, не без душевного трепета разрезал нетронутые конверты.
Белый рвется в Петербург. Блоки просят не приезжать "ни в коем случае": она -- больна, у него -- государственные экзамены.
Но ведь, как мы помним, Белый поклялся Любе, что, если она даже станет отрекаться от своей любви, он все равно должен этому не верить и разнести "все преграды".
С этим он и является. С его появлением обстановка еще более осложняется. "Все принимает красноватый характер", -- сокрушенно записывает Е.П.Иванов. Люба плачет на его плече: "Очень тяжело... Один -- не муж. Белый -- искушение".
В довершение всех бед Белый совершил ужасную промашку -- проболтался у Мережковских (где обожали сплетни), что Любовь Дмитриевна готова уйти с ним от Блока. Та, узнав об этом от простодушного Жени, пришла в страшное негодование: "Значит, я стала притчею во языцех!"
И в самом деле: Зинаида Гиппиус и ее сестра Тата -- деятельная девица, художница, часто бывавшая у Блоков, азартно ринулись не только в обсуждение пикантной истории, но и в устроение судьбы Белого. Тата, игравшая не очень достойную роль "лазутчицы" Белого в доме Блоков и в письмах к нему докладывавшая обо всем, что там происходило, пустилась в рискованную проповедь: вот есть ведь освященный временем союз трех -- Мережковский, Гиппиус, Философов, почему бы не быть и такому -- Блок, Любовь Дмитриевна, Белый. Сестры выспрашивали, наставляли, благословляли. Потерявшему голову Белому внушалось: "Вы -- для Любы, Люба -- для вас".
Зинаида Николаевна захотела познакомиться с Любой (Блок до сих пор так и не удосужился свести их, -- нужно думать, не хотел). Белый чуть ли не силком затащил Блоков в дом Мурузи. Люба понравилась Зинаиде: "Удивительно женственная натура". Даже Мережковский, обычно не замечавший посетительниц салона своей жены, растаял: "Да, что-то в ней есть". Люба была сильно возбуждена. Блок, закаменевший, уселся в углу, молчал.
Меня сжимал, как змей, диван,
Пытливый гость -- я знал,
Что комнат бархатный туман
Мне душу отравлял.
В конце апреля Белый вернулся в Москву в счастливой уверенности, что "истинная любовь торжествует".
И вдруг -- опять новый поворот на 180 градусов: Любовь Дмитриевна извещает Белого, что любовь их -- "вздор" и что она не допустит появления его в Петербурге осенью (как было условлено), что ее героиня -- ибсеновская Гильда -- "имеет здоровую совесть, которой она и последует".
На этот раз она, кажется, действительно поставила точку. Вспоминая на склоне лет, как все было, она писала: "Я стремилась устроить жизнь, как мне нужно, как удобней... Я думала только о том, как бы избавиться от этой уже ненужной мне любви".
Вся Любовь Дмитриевна в этом запоздалом признании: она всегда стремилась жить "как удобней" и не пощадила ради этого ни Белого, ни -- позже -- Блока.
В мае Блоки перебрались в Шахматово. Ливень Бориных писем не иссякает. С каждой почтой на имя Любови Дмитриевны приходят толстые конверты. Письма объемом до ста страниц! В них по-прежнему и клятвы и упреки, обвинения в "лицемерии" и "мещанстве", даже в "контрреволюционности", невнятные слова о мщении. Тут же, однако, Белый сообщает, что издает свои "Симфонии" с посвящением: "Сестре и другу Л.Д.Б." В это время он пишет "Кубок метелей" -- четвертую симфонию, в идее и сюжете которой обнаруживаются намеки на его душевную драму: герой симфонии, Адам Петрович, рыцарски влюбленный в мистическую "Невесту", Светлову, проходит через тяжкие испытания -- безумие, смерть, чтобы обрести "жизнь вечную".
О настроении Белого можно судить и по его взвинченно-истерическим стихам о собственной смерти:
В черном лежу сюртуке
С желтым --
С желтым
Лицом;
Образок в костяной руке.
Дилинь бим-бом!
Нашел в гробу
Свою судьбу.
Мне приятно.
На желтом лице моем выпали
Пятна.
Тема мертвеца продолжена в неважных стихах, где уже непосредственно фигурируют Блоки.
На череп шляпу я надвинул,
На костяные плечи -- плед.
Жених бледнел и брови сдвинул,
Как в дом за ними шел я вслед.
И понял он, что обвенчалась
Она не с ним, а с мертвецом.
И молча ярость занималась
Над бледно-бешеным лицом.
Над ней склоняюсь с прежней лаской;
И ей опять видны, слышны:
Кровавый саван, полумаска,
Роптанья страстные струны,
Когда из шелестящих складок
Над ней клонюсь я, прежний друг.
И ей невыразимо гадок
С ней почивающий супруг.
В начале августа почта доставила в Шахматове нечто уже вовсе несообразное -- "обрывки бумаги в отдельных конвертах с угрозами".
Блоки решают ехать в Москву, чтобы объясниться откровенно и до конца. Решение вызывает в семье некоторую панику: Александра Андреевна боится, что Боря "будет стрелять" в Сашу. Блок и Любовь Дмитриевна уверяют, что все кончится вздором, смеются и шутят. Тетка Марья заносит в дневник: "...ни малейшей жалости к Боре нет. Интересно то, что Сашура относится к нему с презрением, Аля с антипатией, Люба с насмешкой, и ни у кого не осталось прежнего".
Восьмого августа Блок через посыльного в красной шапке вызвал Белого в ресторан "Прага". Тот мигом явился -- в безумном заблуждении, что "они сдались". Любовь Дмитриевна, очень нарядная и спокойная, ставит ультиматум: угомониться! Разговор продолжался минут пять:
-- Не знаю, зачем вы приехали... Нам говорить больше не о чем -- до Петербурга.
-- Нет, решительно: вы -- не приедете!..
-- Я приеду.
-- Нет.
-- Да... Прощайте!
Белый вскакивает и убегает, успев бросить десятку озадаченному лакею с заказанной бутылкой токайского.
На следующий день Блок коротко известил Белого: "Боря! Сборник "Нечаянная Радость" я хотел посвятить Тебе, как прошедшее. Теперь это было бы ложью, потому что я перестал понимать Тебя. Только поэтому не посвящаю Тебе этой книги".
Казалось бы, пришло время расстаться. Но безумный Боря все еще верит, что он любим и что только внешние обстоятельства ("приличия") стоят на его пути. После встречи в "Праге" он впал в полное умоисступление, принявшее формы клинические.
Сразу после московского агрессивного разговора, очевидно в тот же день, он пишет Блоку: "Саша, милый, я готов на позор и унижение: я смирился духом: бичуйте меня, гоните меня, бегите от меня, а я буду везде и всегда с вами и буду все, все, все переносить. Планы один ужасней другого прошли передо мной, я увидел сегодня, что не могу рассудком, холодно переступить: я всех вас люблю. Мне остается позор: унижение мое безгранично, терпение мое не имеет пределов. Я все вынесу; я буду только с вами, с вами. Я орудие ваших пыток: пытайте и не бойтесь меня: я -- собака ваша всегда, всю жизнь. До 22-го в Дедове. Потом в Москве, с сентября там, где вы, и на все унижения готовый. Отказываюсь от всех взглядов, мыслей, чувств, кроме одного: беспредельной любви к Любе. Твой несчастный и любящий Тебя Боря. P. S. Скажи Любе, что мы можем, можем, можем быть сестрой и братом. Скоро увидимся".
Вслед за тем Белый пишет в трех экземплярах "клятву", которую посылает Блоку, Любови Дмитриевне и Александре Андреевне. Содержание ее примерно то же, что и в только что приведенном письме: "Клянусь Тебе, Любе и Александре Андреевне, что я буду всю жизнь там, где Люба". Иначе -- он погибнет "для этого и будущего мира", да и самой Любе это "необходимо и нужно".
Самое удивительное, что этот сумасшедший документ Белый писал с благим намерением, чтобы в него "не вкралось ничто истеричное"
Парадоксальность поведения Белого состояла в том, что, вмешавшись в семейную жизнь Блока, пытаясь отнять у него жену и не преуспевая в этом, он искал сочувствия у того же Блока и обвинял его в душевной черствости, бесчеловечности. Вот извлечение из еще одного письма Белого (от 13 августа 1906 года), которое не было вскрыто Блоком: "Право, я удивляюсь, что ты меня не понимаешь. Ведь понять меня вовсе нетрудно: для этого нужно только быть человеком".
Белый пребывал в горячке. Один хорошо знавший его человек заметил, что вокруг него "то и дело заваривалась суматошная смесь действительности с бредом". В Дедове, у С.М.Соловьева, он вознамерился "уходить себя голодом", но, пойманный с поличным, "отложил голодовку". Перебравшись в Москву, он в течение целой недели безвылазно сидел в пустой квартире (мать была за границей), не снимая с себя дамской черной маски, -- к ужасу кухарки Дарьи и к тайному удовольствию бесноватого Эллиса, забегавшего его проведать. Однажды раздается звонок, Белый в маске открывает дверь: оказывается, вернулась мать. Она так и села на чемодан.
Мотивы черной маски и красного домино прочно засели в сознании Белого. Распаляя себя, он воображал, как в этом наряде и с кинжалом в руке он предстает перед онемевшей Любовью Дмитриевной. Потом это откликнется в чеканных стихах:
Только там по гулким залам --
Там, где пусто и темно, --
С окровавленным кинжалом
Пробежало домино.
Мотив кроваво-красного домино возникнет еще и в "Петербурге", в сценах с младшим Аблеуховым на Зимней канавке и на балу у Цукатовых.
Эллис "науськивает" Белого вызвать Блока на дуэль. Тот соглашается -- и вот уже Эллис в потрепанном сюртучке и помятом котелке летит с вызовом в Шахматово.
Тут дело властно взяла в свои руки Любовь Дмитриевна. Эллис заявил, что должен говорить с Блоком с глазу на глаз, но она твердо ответила, что будет присутствовать, сбила официальный тон секунданта, усадила его обедать.
Вопрос был улажен за полчаса. Какая дуэль? "Просто Боря ужасно устал", ему нужно отдохнуть. И Эллис, переночевав в Шахматове, возвращается к Белому, чтобы доказать, что повода для поединка, в самом деле, как будто и нет и что Блок "очень хороший".
Белый сразу же решает: "Дуэли не быть!"
Двадцать четвертого августа Блоки возвращаются в Петербург, а через несколько дней, верный своей клятве, туда является Белый и поселяется все в тех же номерах на углу Караванной и Невского.
Блоки переезжают из Гренадерских казарм в свою первую собственную квартиру. Белому велено ждать приглашения.
Он ждет десять дней, боясь отлучиться из тесного темноватого номера, смахивающего на камеру одиночного заключения, выходит из себя, трижды пишет Блоку -- и не получает ответа. Как-то на Манежной площади промелькнул Блок и словно бы его не заметил. Белому он показался оскорбительно холодным, надменным, злым, и таким "впаялся в память", чтобы потом отразиться в облике Николая Аполлоновича Аблеухова.
Наконец в начале сентября приносят сухую записку от Любови Дмитриевны. В ненастный, мглистый день, через Марсово поле, Троицкий мост, длинным Каменноостровским Белый идет на Лахтинскую.
После просторных и до блеска натертых комнат в Гренадерских казармах поразила теснота неказистой квартирки в доходном доме.
"В пышных, в неискренних выражениях Л.Д. объяснила: они пригласили меня для того лишь, чтоб твердо внушить мне -- уехать в Москву". Блок молчал. Визит занял менее получаса.
Белый ушел в полном смятении. Опять туман, мгла, леденящий ветер, темная Нева, какие-то барки. В мемуарах он сильно драматизировал все, что происходило, но в эту бессонную ночь в самом деле помышлял о самоубийстве -- хотел броситься в Неву с Троицкого моста; потом передумал -- решил дождаться рассвета и утопиться с лодки, выехав на середину реки; написал прощальное письмо матери... Воспоминание об этой сентябрьской ночи несколько раз мелькает в "Петербурге".
Вдруг -- ранним утром -- стук в дверь: посыльный с запиской Любови Дмитриевны, на этот раз ласковой. Просит прийти сию же минуту. Очевидно, убитый вид Белого все же напугал Блоков.
Уже в десять утра он был на Лахтинской. Состоялся примирительный разговор. Все трое сообща решают, в течение года не нужно видеться -- с тем чтобы потом попытаться встретиться "по-новому".
В тот же день Белый уезжает в Москву и вскоре оказывается в Мюнхене.

4
Как же держался при всем этом Блок?
В безнадежно запутавшихся отношениях с Белым он последовательно старался отделить личное от литературно-общественного. Положение его было тем более трудным, что к этому времени вполне выявились и все более обострялись его литературные разноречия с человеком, который оказался соперником в любви.
Лично к Белому, поверх всего, что их разделяло, он относился как к писателю замечательному, но человеку больному, в сущности невменяемому, которого нужно по возможности щадить. В августе 1906 года, в самый разгар истерических выходок Белого, получив его "клятву", о которой уже сказано, он писал ему с полной откровенностью: "Летом большей частью я совсем не думал о Тебе или думал со скукой и ненавистью. Все время все, что касалось Твоих отношений с Любой, было для меня непонятно и часто неважно. По поводу этого я не могу сказать ни слова, и часто этого для меня как будто и нет. По всей вероятности -- чем беспокойнее Ты, -- тем спокойнее теперь я. Так протекает все это для меня, и я нарочно пишу Тебе об этом, чтобы Ты знал, где я нахожусь относительно этого, и что я верю себе в этом".
Позиция, как видим, уклончивая. Однако на чем все-таки основывалось спокойствие Блока, его вера в себя? Конечно, на том, что Любовь Дмитриевна останется с ним.
В третью годовщину свадьбы, 17 августа 1906 года, он написал известное стихотворение "Ангел-хранитель", обращенное к жене (имеется автограф этого стихотворения, озаглавленный: "Любе"). Здесь сказано все: "Люба была "светлой невестой", их связала "тайна и ночь", но она отняла его тайну, она не любит того, что любит он; и пусть они не могут "согласно жить", но все равно она ему в одном лице и сестра, и невеста, и дочь, и даже жена. Она на земле его ангел-хранитель, и -- вопреки всему, что их разделяет, -- они всегда должны быть вместе.
Что огнем сожжено и свинцом залито,
Того разорвать не посмеет никто!
С тобою смотрел я на эту зарю --
С тобой в эту черную бездну смотрю...
Кто кличет? Кто плачет? Куда мы идем?
Вдвоем -- неразрывно -- навеки вдвоем!
Между тем вскоре, в сентябрьской книжке нового журнала "Золотое руно", появляется образцово нелепый аллегорический рассказ Андрея Белого "Куст", написанный еще в мае и опрометчиво отданный в печать. Сам Белый впоследствии по справедливости охарактеризовал это произведение как "сплошную депрессию" и "бред".
В рассказе фигурирует Иванушка-дурачок -- ранимое существо "с усталым сердцем", убежавшее с кафедры, с которой оно метало в толпу "динамитные слова", -- убежавшее "в поля". Здесь он увидел колдовской куст, которому придано уродливо-человеческое обличье, отчасти напоминающее окарикатуренного Блока: "сухое лицо красноватое, корой -- загаром -- покрытое". Далее появляется красавица огородникова дочка -- "лебедь" с "зеленым золотом волос", наделенная ведьмовской "ужасной прелестью". Ее держит при себе насильно и прячет от Иванушки колдовской куст, а она, оказывается, не более не менее как "душа" бедного Иванушки, охваченного "угаром страсти". Тот жалобно взывает: "Ты была бы, душа моя, со мною, кабы ворог давний не разлучил нас надолго". И хотя огородникова дочка отталкивает Иванушку, он вступает с дьявольским кустом в поединок, из которого не выходит победителем.
Эта аллегория, изложенная в натужной сказовой манере, никому, кроме героев неразберихи, конечно, не была понятна. Только Блоки могли уразуметь, что значили такие, к примеру, признания Иванушки-дурачка: "Пусть с пути того, пути заповедного -- возврата уже нет: нет и быть не может". На Блоков же была рассчитана и угроза потерпевшего поражение Иванушки: "Имейте в виду, что я ничего не забыл. Я еще приду к вам. Еще добьюсь своего..."
Для читателя же была придумана такая мотивировка: вся эта история оказывается горячечным бредом некоего Ивана Ивановича, попавшего в лечебницу для душевнобольных. Куст -- не более как пятно на обоях, плод распаленного воображения Ивана Ивановича.
Любовь Дмитриевна, выпроводив Белого за границу, обещала писать ему -- и обещание свое сдержала. Но, прочитав "Куст" и оценив его как "бессильный пасквиль", она в очередной раз известила Белого, что порывает с ним окончательно и бесповоротно. Тот вопреки очевидному ответил, что не имел в виду ни ее, ни Блока. Его заверения приняты не были.
Сидя тем временем за границей (сперва в Мюнхене, потом в Париже), Белый отводил душу, обличая Блоков в эпистолярной прозе и в стихах.
Им отдал все, что я принес:
Души расколотой сомненья,
Кристаллы дум, алмазы слез,
И жар любви, и песнопенья,
И утро жизненного дня.
Но стал помехой их досугу.
Они так ласково меня
Из дома выгнали на вьюгу.
Непоправимое мое
Воспоминается былое...
Воспоминается ее
Лицо холодное и злое...
При всем том Белый предпринимал попытки нового сближения. В декабре он снова объясняется Блоку в любви, просит о встрече с глазу на глаз, признается, что в его поступках было "много лжи", посылает "в знак примирения" фотографию и стихи.
... Забыл ли ты прежние речи,
Мой странный, таинственный брат?
Ты видишь -- в пространствах бескрайных
Сокрыта заветная цель.
Но в пытках, но в ужасах тайных
Ты братa забудешь -- ужель?
Тебе ль ничего я не значу?
И мне ль ты противник и враг?
Ты видишь -- зову я и плачу,
Ты видишь -- я беден и наг.
Но, милый, не верю в потерю:
Не гаснет бескрайняя высь.
Молчанью не верю, не верю.
Не верю -- и жду: отзовись.
Разительным контрастом этим плаксивым стихам была присланная с ними фотография. На ней изображен гладкий и, признаться, изрядно самодовольный мужчина с холеными усами, в баварском костюме и кокетливо наброшенной пелерине, с тростью и лайковой перчаткой в руке.
Блок отозвался -- достаточно сдержанно и не без иронии. Белый все еще твердил о каком-то долге и о каких-то принципах, а Блок отвечал: "Я могу исходить только из себя, а не из принципа, как бы он ни был высок". Уйти от лжи, оставившей их отношения, -- вот единственный, общий их долг. И еще жестче: "А "бескрайняя высь" все-таки -- стихи. И из всего остального -- из слов и лица на фотографической карточке -- я не вижу в тебе того, кого могу сейчас принять в свою душу". В заключение он попросил: "Пожалуйста, пиши мне "ты" с маленькой буквы, я думаю, так лучше".
Здесь -- рубеж в их переписке. Приближалось время разнузданной полемики, тщетных попыток новою примирения и полного разрыва.
Остается досказать историю отношений Андрея Белого и Любови Дмитриевны.
Белый хотя и ожесточился против нее, доказывая Блоку, что именно она и только она разрушила их "братство", тем не менее не оставлял попыток войти к ней в доверие и добиться своего. Это было тем более нелепо, что Любовь Дмитриевна уже решительно ничем не обнадеживала его.
На помощь себе Белый мобилизовал всех своих друзей. В Париже он встретился с Мережковскими -- и безусловно по его инспирации Зинаида Гиппиус обратилась к Любови Дмитриевне с многословным, льстивым, ханжеским и бестактным письмом, в котором убеждала ее "поверить" в свою якобы недоосознанную любовь к Белому и воплотить ее "реально".
Другой старинный друг Белого, корректнейший Эмилий Метнер в свою очередь пытался уговорить Любовь Дмитриевну. Стоит привести выдержку из ее ответа: "Во мне нет больше того озлобления против Б.Н. Напротив, теперь я определенно чувствую свою вину перед ним... Дело в том, что когда я поняла, что не люблю его (тогда же, весной 1906 г.), я так легкомысленно, непоследовательно и непонятно вела себя, что лишила Б.Н. всякой возможности придавать значение моим словам. У него сложилось такое представление, что я из трусости прогоняю его, не даю ему возможности убедить себя и обманываю себя и его, когда говорю, что не люблю его. "Возможность" это устранить и мучает его. Все дело в том, чтобы он понял, что никаких возможностей нет".
Время идет. В личной жизни Любови Дмитриевны происходят серьезные перемены. А Белый все не прекращает своих домогательств. В июле 1907 года Любовь Дмитриевна сообщает Блоку, что получила от "Бори" новое "многолистное повествование о его доблести и нашей низости в прошлогоднем подлом тоне". Письмо сожгла и пепел выбросила. Теперь Любовь Дмитриевна полна доверия к Блоку: "Какой ты надежный, неизменно прямой, самый достоверный из всех..."
В октябре и ноябре 1907 года Белый дважды побывал в Петербурге и возобновил встречи с Любовью Дмитриевной. Снова между ними возникли, как она говорит, "серьезные контры" и произошло "очень крупное объяснение", на этот раз уже последнее.
Много лет спустя Белый сказал об этом прямо и жестко: "Я опять имел встречи с Щ.: я, как Фома, таки палец вложил в рану наших мучительных отношений; и я убедился, что суть непонятного в Щ. для меня -- в том, что Щ. понимания не требуeт: все -- слишком просто, обиднейше просто увиделось в ней. Я-то? Последнее мое правдивое слово к Щ.: -- Кукла! Сказав это слово, уехал в Москву, чтобы больше не встретиться с ней; все ж мы встретились лет через восемь; и даже видались, обменивались препустыми словами".
Слова были, впрочем, вовсе не препустые. Из письма Любови Дмитриевны к Блоку выясняется, что при этой встрече (в августе 1916 года) они говорили о прошлом, "сознали свои вины".
Они встретились еще раз -- через пять лет, у гроба Блока...
Белый не признался лишь в одном -- что вдохновительница "душевных мистерий", обернувшаяся в конце концов "куклой", была его единственной настоящей любовью, пронесенной через всю жизнь.
Кровь чернела, как смоль,
Запекаясь на язве.
Но старинная боль
Забывается разве?
Такие стихи сочинил Белый в 1906 году. И эта старинная боль не переставала бередить ему душу. Пятнадцать лет спустя люди, тесно общавшиеся с Белым в Берлине, долгими часами выслушивали его многоречивые, полные мельчайших подробностей рассказы о том, что некогда было и навсегда сплыло. Он исповедовался с такой страстью и с таким отчаяньем, словно речь шла о событиях если не нынешнего, то не далее как вчерашнего дня. Он даже по ночам ломился к утомленным слушателям, чтобы досказать то, о чем не успел поведать днем.
Белый в эти дни переживал очередную тяжелую личную драму: от него ушла жена -- та Лея (она же Нелли), чье имя многократно встречается в его стихах и прозе. Но, как проницательно заметила одна писательница, с которой Белый делился своими переживаниями и воспоминаниями, Ася-Нелли была всего лишь "заместительницей" той -- давней, которую он так горячо обличал и проклинал.
Нельзя было не остановиться на этом злосчастном романе -- и не потому только, что он сыграл столь значительную роль в жизни людей, попавших в его водоворот. Роман этот отразил психологию, нравы, поведение, характерные для эпохи окрашенного в "лиловый сумрак" декадентского безвременья, знаменательные признаки которого Блок увидел в дверях, распахнувшихся на просвистанную ветром площадь, в отпылавших семейных очагах.
Вслед за поэтом и его спутницей мы вступаем в разбушевавшуюся метель.
Нет исхода из вьюг,
И погибнуть мне весело.
Завела в очарованный круг,
Серебром своих вьюг занавесила...

Главная|Новости|Предметы|Классики|Рефераты|Гостевая книга|Контакты
Индекс цитирования.